Я танцую с этой женщиной (Она даже не знает, какое это
немыслимое и недопустимое Блаженство – держать руками
Ее тело), и вспоминаю юность. Бал моей юности и балы
наступающего столетия…
Под мягким голубым туманом
Ликует разноликий зал.
Загадочным сверкнет обманом
В руках искрящийся бокал.
И оживают сновиденья
Под ожиданьем звездных встреч.
По залу кружит вдохновенье
Неона, лазера и свеч.
А эти девушки - сумели
Так превзойти самих себя:
Сошли с небесной акварели
Космического бытия.
И что за сказку, что за чудо
Творит неведомый поэт.
С каким посланием? Откуда
Щемящий блеск, слепящий свет?
Сиянье зала, наслажденье,
В глазах - блистательный туман.
Пьянят воздушное круженье
И сладость первых легких ран.
В цепочке длинных совпадений
Царит Божественный закон.
Для испытаний и прозрений
Нам предназначен грешным он.
Так мы встречаемся и любим,
И средь глядящих в мир зеркал
То чашу мудрости пригубим,
То глупости нальем бокал.
Адам и Ева.
Нет, это не новое толкование библейского сюжета.
Это просто один из аспектов Женщины.
Ну что же, дорогой,
Меня не приласкаешь.
Я знаю что ты - мой,
Ты ж, дурачок, не знаешь.
Ты первым должен быть,
Ведь ты, Адам, - мужчина,
А ты не чуешь губ,
И не желаешь сына.
От сладости греха
Ведь ты б не отказался.
Я пред тобой легка,
Да змий во всём признался.
А то, что змий во мне,
Шепну я по секрету.
Я яблочко несу
От будущего «свету».
Я притворилась лишь,
Что я любви не знаю.
Давно уже в раю
Томлением страдаю.
Давно бы я могла
Твою разгладить кожу,
И показать тебе,
На что любовь «похожа».
Но первым должен быть
Ты, мой Адам, мужчина.
Я яблочко несу, -
Съешь, милый, половину.
Я буду смущена -
Уж, так наш мир устроен -
В том не моя вина,
Что первый ты, мой Воин!
Увы, в женщин нельзя верить,
Но их можно любить. Любить,
Даже ничего в них не понимая.
Вас писало поэта перо,
Укрывали мираж и туман,
В Вас влюблялись печальный Пьеро
И веселый красавец Жуан.
Вас писали, писали и Вы:
Подрисованных глаз кутерьма…
Вы нежны, Вы милы, Вы умны,
Вы бездонны, а попросту – тьма!
«Я люблю эту женщину со всеми ее
слезами, железами и истериками…».
– И. Бунин.
Паду пред тобой на колени,
Покаюсь в грехах и в любви.
А ветер – сладчайший, весенний,
Хоть весь его ртом лови!
Проказником пьяным гуляет
В твоих волосах, и я пью,
Ловлю его в них, замечая,
Что снова кричу: «Люблю!»
Паду пред тобой на колени,
Покаюсь в любви и в грехах.
А ветер – сладчайший, весенний,
И весь – на твоих устах!
Жизнь – как женщина.
Её поцелуи и сладки, и горьки одновременно.
Губами друг к другу прильнем,
Сольемся в единое слово.
«Любовь» – как июльский гром!
«Любовь» – как Слово Христово!
Свет молний ударит в глаза
От горизонтов друг друга,
Раскроются наши сердца
И небо сдвинется с круга.
С землею столкнувшись, оно
Поднимет волну морскую,
И станет в ночи светло
От яростных поцелуев.
И с неба слетит ураган,
В нагие тела врезаясь.
Любимая, в легкий твой стан
Волна забежит морская.
И станет на сердце тепло,
И будет счастливое бремя.
И будет отваги дано
Идти сквозь пространства
и время.
Что-то меж нами сверкнет,
И пронесется, как птица.
Свет ли в потоках мелькнет,
Чтоб высветить чьи-то лица?
Ручьи ли во тьме прожурчат,
Незримо неся отраженья?
Так тысячи лет подряд
За новую жизнь сраженье.
Но это будет потом, потом.
Все слито пока воедино…
В яблоке этом одном
Съешьте свою половину.
Женщина обязательно обманет. И только формы обмана у разны. Женщин - разные, что иногда дает им повод для взаимной вражды и даже борьбы. Жестокие, хитрые и притягательные существа эти женщины. И с этим нужно смириться. На мой взгляд, женщин вообще невозможно любить, но ведь любим же! А мужчина и обязан любить эту Обманщицу, ибо это он, слабый Адам, не защитил ее и себя от соблазна. Так пусть и искупает свою вину.
Поцелую тебя я, да заплачу потом.
Не «потом», так в неведомом «после».
После встану я под твоим окном,
Не окно это - поздняя осень.
Но не осенью пахнет в полуденной ржи,
То не рожь, а бескрайнее небо.
Но не небо повинно в коварстве и лжи,
Просто я на земле давно не был.
Любовь к женщине – от обмана, от запретного плода, сорванного когда-то Евой. Любовь, которую предлагает мужчина женщине, отличается от той любви, которую им обоим предложил Господь, хотя и рвется к ней, как к далекой звезде. И будучи таковой, она обладает обратным действием и, порой, заставляет женщину плакать.
Вы идете в шелках дорогих,
Излучает сиянье Ваш стан.
От камней и колец золотых
К нам исходят мираж и туман.
Жаркий вздох, легкий ветер побед,
Танец губ, шелк изысканных слов,
Бархат кожи, объятий сонет,
И слетающий с тела покров.
Как Вы страстно любили в ночи,
Как Вы ждали потом. О, подлец!
Как безудержно сердце стучит
Средь сережек, камней и колец.
***
Синие очи. Женский стан.
Яблоки – будто рассветы.
Это не твой ли любимый Иван
Издали шлет приветы?
Это ль не голое время твое?
Чуешь, как замерло сердце?
Тихо ребенок полощет белье,
Выйдя в пугливое детство.
Что же такое, неужели ты,
Мой, что «потерянный в детстве»?
Я, заимела названье жены.
Что-то в твоем королевстве?
Только ли конь твой, любимый Иван,
Ноги твои там ласкает?
Только ль прохладная к утру вода
Тело твое обнимает?
Что же ты , конь, ускакал далеко?
И как туманом укрылся.
Я бы к Ивану прильнула легко,
Он бы во мне и забылся.
- Яблоко с ветки сорвать не смогла,
Яблоко – для…«Адама».
Если б его ты с собой увлекла,
Ты бы была его «дама».
Что же он ждет на коне на своем
Голенький, словно ребенок?
Что расцелую я все, что на нем?
Стану я вместо пеленок?
Я бы тебя обласкала, Иван…
Но, не вернуть нам друг друга.
Я, уж, другая, другой и мой стан,
И я нашла себе друга.
Только лишь сердце и знает мое,
Что я сейчас заимела.
Даже глазам я своим не скажу,
Как тебя видеть хотела.
Миг дивный тает, уносится конь,
И исчезают дороги.
Все пожирает незримый огонь,
И для всего свои сроки.
А любовь продолжается. И вдруг мы видим: все закончилось. Но мы пытаемся еще что-то сделать, ну, хотя бы, написать последнее письмо.
Вот и все! - отсылаю письмо,
Я с тобою прощаюсь. Заветное.
Слезы мне опустить суждено
В глубь души, где бросало ветрами.
Где теперь все затихнуть должно,
Попрошу у тебя я прощения.
И пьянившее сердце вино
Средь дубрав разолью, для забвения.
Ты молчишь, уходящая в даль,
За черту горизонта беспечного.
А на сердце легла мне печаль
От дня светлого, но быстротечного.
Окликаю тебя я тайком
В небесах, где ширь несусветая.
По ручьям пробежишь босиком
Ты, любовь моя,
безответная...
Любить и прощать.
Это все, что можно сделать,
Когда не остается ничего другого.
Там, где любовь, там смеется палач,
Не заржавели старинные сабли.
Сердце несется безумное вскачь,
Взмах, - и упали вниз алые капли.
Сердце простило б, да боль не прошла,
Память забыла б, да ей подучиться.
Искры играют в бокале вина,
Снова надежда на сердце таится.
А в январе расцветают цветы,
Яркая кровь из горячего сердца
Их омывает. Несем мы кресты
Нашей любви на плечах иноверца.
Как бы не болела любовь, никто не хочет её погасить, потому что есть только одна свеча, освещающая мир. Чтобы увидеть другие свечи, нужно новое зрение, а для этого нужно броситься в пропасть и стать другим.
Ночь охватит внезапная дрожь,
И под сводами станет светлей,
Из вечерней зари ты идешь,
Чтобы встать у раскрытых дверей.
Предо мной - этот сон, эта явь.
Колдовство и божественный свет.
Мне мгновенье любви предоставь
В череде проносящихся лет.
То ли явь, то ли сон, то ль обман:
Только стало легко и тепло,
Затихает в душе ураган,
И блаженство на сердце легло.
Даришь мне ты надежду, мечту,
Праздник света в холодной ночи.
Я мгновенье за вечность сочту,
У зажженной тобою свечи.
А когда Мы теряем женщину, её имя, теряем частицу времени, и оно прерывается и начинает бег с новой точки. И мы путешествуем во времени. Оказывается, это не безболезненное занятие.
Прошла зима, настало лето.
Где Вы скрываетесь от них,
В каких лучах какого света,
Вы, незаконченный мой стих?
Как Вы целуетесь, смеетесь,
Как опускаете свой взор?
Каким Вы именем зоветесь
Прошедшим временам в укор?
Такое выпало мне счастье
По всей вселенной Вас искать,
И в ясный день, и в день ненастья
На мир с пристрастием взирать.
Яблоко – плод, их которого вырвалась страсть. Любовь, страсть, мятеж души. Поиск чего-то недоступного. Любое сказанное всегда недосказанное. Любое сотворенное кажется ограниченным, а бесконечность- манящей и утекающей. Любовь желает единения и уединения. А чего она еще желает, когда всё это есть? Опять-таки, единения и уединения. Она отвергает весь мир, чтобы вобрать его в себя. В бреду мечется любовь, то приближая, то удаляя, то узнавая себя, то глядя на себя, как на незнакомца.
Нет, нет, любовь к женщине не отрицает Божественной любви: окунаясь в страсть, она ищет Бога. И поэтому любовь прощена, и перед нею дверь, открытая в Вечность. И только от нас зависит, войдем ли мы в эту дверь.
В этом яблоке одном –
Жар любви и созиданье.
В каждой половинке в нем –
Половина мирозданья.
А в саду все зеленеет,
Наслаждается природа.
Изумрудные аллеи, -
И одно лишь время года.
Выйдя в мир из колыбели,
Люди тайн любви не знали,
И в глаза ее смотрели,
Как в задумчивые дали.
Тихо руки обнимали,
Как Адама, так и Еву.
Люди тайн любви не знали,
Но росло познаний древо.
Изумрудные аллеи,
И одно лишь время года.
А плоды на древе зрели,
И мечтой жила природа.
Вдруг в задумчивые дали
Словно молния сверкнула,
И уста к устам припали,
Жарким ветром их обдуло.
Второй акт моей картины:
Разметалось мирозданье
На свои две половины, -
То любви земной созданье.
Заблистали влагой очи,
Руки страстно обнимали,
И нужна прохлада ночи,
А поутру - две печали.
И нужны два расставанья
От утра до темной ночи
И прекрасные свиданья,
Чтобы очи били в очи,
И душистые аллеи,
Золотистые до звона,
Серебристы, как метели,
Иссиня-черны до стона.
Мирозданье – только в целом,
Лишь в сердец соединеньи
И в порыве света белом,
И в любви уединеньи.
Небо станет сине-черным,
Небо сбросит наземь вьюги,
Дыхнет космосом холодным,
Но согреют чьи-то руки…
Будут тайны и сомненья,
И внезапные тревоги,
Будут приняты решенья
И проложены дороги.
Небо станет сине-черным,
Небо станет нежно-светлым,
Будут мальчики, девчонки,
Будут дамы, кавалеры,
Будут принцы и принцессы…
Будут вновь Адам и Ева,
Будет яблоко крутиться
В руке белой и несмелой.
Вновь любовь осветит лица.
К картине Я. Прейслера "Наездники".
Ян Прейслер. Удивительный художник. Из его картин смотрят на нас сказки и стихи. Их нужно постараться еще и услышать, и тогда они зазвучат. И я молю, молю эту женщину, молю сделать чудо. Пусть снова будет так, как начиналось!
Только что случилось утро,
Вот уже случился вечер.
Все на свете – поминутно,
Даже ласковые встречи.
Кони носятся по шири,
Кони носятся по кругу.
И глаза любви большие –
Вниз, - в опущенную руку.
Но сходились расстоянья
От предчувствия прозренья,
Взглядов чуткое слиянье
От внезапности мгновенья.
Ты прекрасна! – Невидимкой
Ты приходишь в мир природы,
Вдруг сверкнешь, будто росинка
Утром в ясную погоду.
Ты появишься во взгляде,
Ты в себе рассыплешь зори,
И в любом своем наряде
Ты безбрежнее, чем море.
Тайны светлое сиянье,
Кони носятся по кругу!
И почти что расставанье,
Но рука задержит руку.
Кони носятся по кругу!
И – глаза на синем небе,
Словно небо – глаз раздолье.
Заиграет лучик света, -
Небо станет лукоморьем!
Лишь в глазах все откровенье,
Лишь в глазах родится чудо.
Ты, прекрасное мгновенье,
Улыбаешься повсюду!
Было ль утро, был ли вечер,
Кони носятся по шири,
И всего одна лишь встреча,
И глаза любви большие.
Кони носятся по шири…
Пусть будет, хотя бы, призрачное счастье. Она предлагает мне дружбу. Я согласен, но говорю: «Сделай вид, что я тебе нравлюсь, что ты меня хочешь увлечь собою, только – вид…» Она не согласна.
Мы говорим, - мол, призрачное счастье.
И понимаем – лучше бы реальное.
Скулящий пес, над городом - ненастье,
Звонок трамвайный, площадь привокзальная.
На перекрестке двух перпендикуляров
Случайно встретились пространства
И… расстались.
Часов огромных слышен звук ударов,
Но вот часы куда-то затерялись.
В каком-то закоулке, захолустье
Мы вдруг окажемся,
вдали от перекрестка.
Поблекли краски.
Буднично. Угрюмо.
И лишь надежда в память нам бросает блестки.
И вдруг – звонок! Мы мчимся к телефону.
Не может быть,
не надо в это верить!
Но снова мы шагаем по перрону
Надежду и реальность соизмерить.
Часов огромных слышен звук ударов,
И пусть – обман, пусть - призрачное счастье,
Но как легко вдоль всех перпендикуляров
Спешить, забыв,
что все еще – ненастье.
Если я еще не умер, то сердце мое летит в космическом пространстве в далекие дали, прорываясь сквозь преграды, которые ты открываешь одну за другой. Полет в бесконечность – это наша любовь. И мы летим в бесконечность, а бесконечность – это Она!
А в устах твоих -
Горечь и мед.
Всколыхнулся
Ночной небосвод.
Рук твоих
Тишина, теплота.
В моем сердце
Светла темнота.
Мое сердце
Болит о тебе.
В каких снах
Прочитать о судьбе?
Прочитать, напугаться,
Забыть.
Все забросить,
И сердце разбить.
И узреть вдруг,
Как ты далека.
Эта правда немного
Горька.
А в мозаике
Разных времен
У перрона -
Вселенский вагон.
Уезжаешь
В бегущие дни.
Дальним светом
Мне светят они.
Я тобою и светом
Пленен.
Может, сяду
Однажды в вагон
И доеду,
Куда едешь ты, -
До границы
Судьбы и мечты?
Тишина. Я очнулся
И вот,
В самом деле -
Ночной небосвод.
И ночная
Сияет звезда,
Но не ходят -
К звезде - поезда...
Развилка – и два поезда, следовавшие один за другим, расходятся в разные стороны и удаляются друг от друга. Мой поезд уносит меня от неё. Её поезд уносит её в голубую даль, голубую долину жизни, которая кажется мне такой прекрасной и такой недоступной.
Любовь – это всегда дорога к раю, но иногда она ведет нас к нему через ад.
« Дорогая - дорога к Раю » -
Удалось мне так прочитать.
Но шептала судьба, словно жребий бросая:
«Ад», - читается слово то вспять.
Я поверил, не поверил,
Только Ад устремился мне в кровь. устремляется
Сердце Адом мне кто-то измерил,
А затем объявил: «Любовь!».
А иногда любовь заводит нас в мир волшебства, в заколдованную сказку.
Медным ядом рисует закат,
Золотой уже смотрит с небес.
По дорогам ночным наугад
Понесу я любви моей крест.
Я несу… Вот светлеет вдали,
Зачинается новый восход
Это я от зари до зари
Путь держу не один уже год.
Капля крови в замерзшей заре
И небесный узор багровел.
То – парад в золотом сентябре,
То любовный напиток созрел.
Он зарею прошел своды вод,
Ход времен, как вином обратил
В чудодейственный древний восход
Из магических снов до светил.
Вот дорога к тебе мне видна,
И росистый знаком мне ковер,
Сокровенье твое до утра
Раскрывает небесный шатер.
Ты под ним – босиком по траве,
Ты – в ручьях в слабый утренний свет.
Ты неслышно идешь по заре,
И тебя обнимает рассвет.
Я виденьем небесным объят.
А сама ты, наверное, спишь,
И во сне сквозь осенний парад
Ты к кому-то на встречу спешишь
Медным ядом рисует закат,
Будто в небе зажглись фонари,
Путь держу я до царственных врат.
И несу крест далекой любви.
Женщина - сложное явление. Такое ощущение, что она всегда смеется над нами, даже, когда она плачет. А я снова зажигаю свечу, свечу моей Надежды. И мне, кажется, что это Она, Женщина, ее зажигает.
Подарить тебе слов могу много,
Могу много стихов написать.
Прозвучат же в них, словно три слога,
Лишь три слова: любить, ждать, страдать.
Лишь три слова, три вечные слова,
Что дыханьем одним в тишине:
«Я люблю тебя!», - снова и снова…
А как будто - лишь раз, и во сне.
Ну а сон этот – лишь пробужденье
После всяческих дел и забот.
Этот сон просто – жизни мгновенье,
Что продлится и месяц, и год…
И продлится потом за грань жизни,
За чертою рассеется мрак.
Вечный миг – он свободный и чистый,
Исчезает мой страх, старый враг.
Наступает отсутствие смерти,
Только жизнь – весела и тепла.
Что, «тепла»!? – пусть горячие черти
Раскалят мне ее добела.
Но пусть черти не злом, а весельем
Среди зноя да спрячут весну.
Обожгусь я лугов летним пеньем, -
В талый ветер лицо окуну.
Не чужими – своими лучами
Заиграют все вещи вокруг.
Ощущаю я тайное пламя
И от взглядов твоих, и от рук.
Я кричу тебе снова и снова
Полушепотом, в тишине
Три таинственных, три знакомых
В первый раз в разбудившем нас СНЕ.
А там, в июльских лугах слышится рассерженный голос
далекой грозы. А во мне просыпается другая надежда: увидеть тебя в облике света, а затем - в облике грозы. И я понимаю, что ты везде, что расставание с тобою – блеф!
Подари ты мне синее пламя
И зарницы полуденных гроз.
Дай ты мне прикоснуться губами
К шелковистым пролетам стрекоз.
Окунуться в глубокое небо
С золотистым сиянием глаз.
Очутиться с тобой в лике света
В этот светлый Божественный час.
Но вот распахнулась дверь, и ворвалось новое время со своей бесконечностью и своим пространством. И в начале его лежит тишина, не подозревающая, что она родит бурю.
Ты открыла дверь, ты вошла,
Ходила по комнате. Здравствуйте!
Кто Вы такая? Сама тишина?
Так будем знакомы. Здравствуйте.
Молча подходите к окну.
Вы меня не слышите?
Вы мне подарили весну,
Талыми водами дышите.
Задумчиво листаете страницы.
Прошлого или будущего?
На строчки, будто на лица
Глядите. А ресницы опущены.
Кто Вы такая, женщина?
Вас видеть – так значит грустить.
И кем это было завещано
Нам призрачный облик любить?
Ответите – тотчас растаете, -
Я вас молчаливой люблю.
Ничего обо мне Вы не знаете.
Знаете. Но тише,
молчите, -
молю!
А потом – снова страдания.
Как же несовершенен человек.
А, впрочем, - мы учимся.
Точнее – нас учат. Нас учит
природа, нас учит Творец.
А мы, как дети, плачем.
Я закрою глаза, чтобы облик твой видеть,
Поцелую тебя, чтоб сильней ненавидеть.
Чтоб сильней ненавидеть, чтобы крепче любить.
Я закрою глаза, чтобы боль всю испить.
Обниму твои плечи, чтоб коснуться разлуки,
Положу свое сердце в твои нежные руки,
В твои нежные руки, - чтоб им было легко,
Обниму твои плечи – ты уже далеко.
Разомкну свои руки – не подаришь ли встречу?
Я молился бы утром, - чтоб пришла ты под вечер.
Чтоб пришла ты под вечер в золотистом сиянии,
Разомкну свои руки я в глубоком прощании.
Я раскрою глаза, чтоб виденье пропало,
Посмотрю в этот мир, - как тебя в нем не стало.
Как тебя в нем не стало, я тебе прокричу.
Я раскрою глаза. Я навек замолчу.
То ли кончать жизнь самоубийством, то ли молить о пощаде? А Женщина и сама готова молить о пощаде. Она просто не знает, что делать с моим безумием. Да и верит ли она мне? А, может, я и в самом деле – безумец? И вся моя любовь - наваждение, мираж? Тогда почему же боль моя столь реальна? Нет, пусть Женщина забудет обо всем этом. У нее и своих проблем предостаточно. Может, просто начать ее любить с самого начала, - и никаких надоедливых и пугающих просьб? Уже одно то, что эта Женщина Существует на белом Свете – Прекрасно!
Вечер – то адвокат, то судья,
То безмолвный пророк.
Для грядущего дня то смутьян,
То как пес – лег спокойно у ног.
Весь день я брежу этой женщиной. Я и дня без нее прожить не могу. А я ее обманываю, и говорю про неделю. Могу, конечно, прожить но … Если бы она только сказала: «Не звони, Не ищи, не подходи», - я бы в душе заплакал, заревел бы, но выполнил бы все до конца. А так – весь день я пытаюсь забыться, то проклинаю себя, то проклинаю Ее. И вот наступает вечер, и я задыхаюсь от нехватки Ее, как от нехватки воздуха.
И уже совсем обессиленный прощаю и Ее, и себя. И говорю себе, что наступит новый день, и я ничего не буду требовать от этой Женщины, а просто Буду любить, и молиться за нее по утрам, и вечерам. О, как бы я хотел помочь ей !И все же, как прекрасно, что Она существует, И я знаю об этом.
Вечер темен и нежен слегка,
Внутри сложен, а зримостью прост.
Он тревожит. Он пьян. Глубока,
В нем печаль. Разведен с прошлым мост.
А на вид он спокоен, молчит.
Мир представлен как темный экран.
Мир под вечер раздвоен, кричит.
Вопиет средоточием ран.
День прошел, и оставил следы.
В них таится уснувшая боль,
В них начало грядущей беды,
И для слез заготовлена соль.
О, как хочется душу излить,
Как беснуются чувства, как жгут.
Как хочу я тебе позвонить,
И как руки немеют и лгут.
Поздно. Выключен в комнатах свет,
И на улице нет ни души.
Тишина. Зреет новый сюжет.
Новый день на Голгофу спешит.
Тишина, матерь Божьих миров,
Ты родишь и проводишь их в путь,
В грозном бое вселенских часов
Все бесстрашие жизни вдохнуть.
Танец жизни, навряд ли, повторится. Он застыл в том изумительном Мгновении, которое уже никогдане вернется, и которого, возможно, Никогда и не было. И весь мир застыл. И опустилась ночь.
И вот я снова один. Ночной город - за сотни километров от моего города. Я вспоминаю свою жизнь, женщин, которых я любил. И люблю. И Ее, которой я Брежу. Она красивая, умная, я восхищаюсь Ею. Но я не хочу обижать других Женщин, которые мне тоже дороги, и без которых не могу. Только Люблю их иначе.
Одна из них – Явь, другая – центр Вселенной, а эта Женщина – мой Бред, и обаятельный Сон. А впереди – еще одна женщина, незнакомая, неизвестная. Одно из ее имен - Жизнь, другое имя – Смерть.
Темно, безмолвно и безлюдно.
Стоит Она. В глазах печаль.
Я вдруг очнулся. Вижу смутно
Времен мерцающую даль.
За легкой световой вуалью
Ступают контуры домов,
Как крах, как вызов, как восстанье
Осколков крошечных миров.
Ночные призраки проснулись
Под слабым светом фонарей,
И чьи-то тени колыхнулись,
И чей-то шепот у дверей.
Там льется музыка, там речи,
Там каждый знает свою роль.
И чьи-то лица, чьи-то встречи,
И чье-то счастье, чья-то боль.
Под белым пледом, на постели
Тоскует женщина. Одна.
Спит мальчик. Мгла у колыбели.
И роза плачет из окна.
Глядят глазища древних улиц
За редкой проседью огней.
В них люди, судьбы разминулись,
Уйдя в безмолвие теней.
Друг с другом слившись воедино,
Глядят изломом в мир ночной,
Но… не закончена картина -
Вновь кто-то сходит в мир иной.
И тихо, незаметно свечка
Перед иконой догорит.
И отправляющийся в вечность
Всех нас оставшихся простит.
И пишут очертанья зданий
Посланья будущим векам,
Ко всем сходящим в мирозданье,
К его реальностям и снам.
Идут иные поколенья,
Как отраженья в зеркалах.
Бокал вина, бокал забвенья,
Улыбка слабая в устах.
И в лабиринтах мирозданья,
И в капле сладкого вина -
Восторг, печаль и состраданье,
Крик, поцелуй и тишина.
Женщина, если она запала в сердце, то, излученная из него, она окрашивает облака, небо деревья, воды, песок, все, что вокруг в свой цвет, в цвет этой женщины. А он передается многими красками и многими звуками. И они не похожи на все стальные звуки и краски. Женщина растворяется в них, ничего о том не зная. Зато об этом знаем мы.
Средь тропинок этих бурных,
Средь извилистых потоков,
Сердце-ветер, из сияний лунных
Возвращайся в дом земных истоков.
Сердце-ветер, ты найдешь меня,
Я послушен стану твоей воле.
Средь ветвей сирени, на исходе дня
В голубом меня утопишь лукоморье.
И когда в сиреневом саду
Растворюсь, сам стану лукоморьем
Я цветы любимой принесу
Сердцем-ветром над моим раздольем.
Разольется среди волн Луна,
Отразившись светлою любовью.
Выпей, милая, бокал вина,
Обожги вино своею красной кровью.
Очаруй весь мир своею синевой,
Той, что море в очи наплескало.
Я приду высокою волной.
Пусть сирень цветет, как небывало.
Пусть сирень глядит в бокал вина.
Выпей, милая, его до дна.
Средь тропинок этих бурных,
Средь извилистых потоков
Сердце-ветер, средь сияний лунных
Покажи мне два любимых ока.
И только, если наша любовь совершенна, находим мы в ней вечность. И тихо журчащий родник времени бьет ключом в ее пространств.
Как нежно и покойно на душе,
Минута вечности коснулась!
Как Солнца луч ты здесь была уже,
Но девушкой сейчас лишь улыбнулась.
Доверчивый твой взгляд сквозь синеву идет,
И вечность оставляет в нем мгновенья.
Ты ангел солнечный, тебя добро зовет,
И в тишину проникло озаренье.
Пройдут года, вспорхнет на небо лучик,
Ты станешь женщиной обычной на Земле,
Ты станешь женщиной одной из самых лучших,
И в сердце песня о добре и зле.
Я загляжусь в глаза твои большие,
И миг от вечности во взгляде уловлю.
И долго небеса в них будут голубые,
И Солнце долго будет им дарить зарю.
И вновь легчайшее возникнет дуновенье,
Луч Солнца обратится синевой
В сияющее нежное виденье,
Вновь времени поток помчится огневой.
А когда родник иссякает, мы ищем его живительную воду в тех цветах, которые впитали е, и в самом себе. И тогда возникают стихи.
Пишу и верую: разлуки нет,
Пока в стихах мне слышится Ваш голос,
Пока звучит в душе моей сонет,
И к Вам стремлюсь, как к светлой выси колос.
Мне б описать и Ваши руки, и ресницы,
Знакомый стук веселых каблучков…
Пусть прошлое сквозь годы обратится
К Вам строчками исписанных листков.
За вереницей торопливых лет
Мне будут чудиться глаза Ваши большие.
Как разгадать мне чудный их секрет,
И написать о том слова совсем простые?
И был бы горд я этими словами,
Не побоялся бы, чтоб пал на них Ваш взгляд.
И так писал бы Ваш портрет стихами,
И ждал бы Вас столетий длинный ряд.
Пусть будет нам назначено свиданье
Лет через тысячу, и вечер будет тих,
Тебе я принесу почти, что все признанье:
Одно лишь слово и длиннейший стих.
Мы распахиваем дверь из вечности, чтобы посмотреть, что происходит в мире. И мы зовем в нем свою любовь. И она откликается нам в небесной синеве и в зелени лугов, в нашей памяти, и в нашем желании, которое само становится любовью.
Я хочу тебя видеть,
Пусть откроются двери.
И придешь ты ко мне
Из моих сновидений.
Ты придешь дорогая,
И такая простая,
За тобою же встанет
Принцесса живая.
Я хочу тебя видеть,
Из минут грянут годы,
И в цветах листопадов
Отшумят их заботы.
Вдруг в тиши пронесется
До самого края:
Я хочу тебя видеть,
Моя дорогая!…
А женщина выводит аккорды нашей любви во всем, что есть прекрасного в этом мире.
Приснились звездам пальцы рук твоих, -
Ты в их мечтах однажды родилась.
Приснилось звездам, что они, как стих, -
Их сны листала ты не торопясь.
Луна волшебной палочкой пошла, -
В ней дирижер, и в ней оркестр.
Ночь торжества. Над миром тишина,
Как музыка неведомых маэстро.
Слова и точки на небе видны.
Все неподвижно. Веет снами.
На звезды пальчики твои легли.
Их кончики зажглись во мне стихами.
Ночное небо - черная тетрадь,
В тетради - чистые листы.
Стихи на лист ложатся, чтобы восстать
В восходе Солнца нежной красоты.
Одних женщин мы любим, других – могли бы полюбить. И то, и другое – ценнейший опыт нашей жизни, нашего сердца.
О, Ваше милое лукавство,
Не перешедшее в обман
В несовершенстве постоянства,
Которому срок долгий дан.
Полуулыбка, полурадость,
От Вас иного я не ждал,
И Вашу охраняя святость,
Вас и во сне не целовал.
Исчезли вы, но таинство осталось,
Не обремененное ни ревностью, ни злом.
Благодарю Вас за такую «малость»,
За явь, представленную светлым сном.
А ранним, но веселым утром
За Вас я тост в стихах провозгласил.
Спасибо Вам, что Вы предстали Чудом,
Хотя я чуда вовсе не просил.
И есть смысл в отречении, ибо не увидевший золото, видит золотой луч, что не менее прекрасно
Любимая моя отвергнет поцелуи, -
И тотчас - чередой осенние дожди,
Ну что ж, любимую прощу и расцелую
Дождинками в лицо… - но отольют дожди,
Любимая моя их вытрет поцелуи, -
И хрустнет в синеве натянутый мороз.
Ну что ж, любимую я горько расцелую
Дыханьем ледяным от щек и до волос.
Любимая моя согреет поцелуи, -
И прозвенит внизу упавшая капель.
Ну что ж, любимую я скоро расцелую
Весенним ветром месяца апрель.
И поэт раб любви и её хозяин.
Покорялись поэту слова,
И цветок среди них расцветал.
Но ходила по свету молва,
Что поэт почему-то страдал.
Знатоки, аналитики душ
Говорили, усы теребя:
"Как поэт он, конечно, не дюж,
Да иссох, ночной призрак любя".
Удивлялись: "Какого рожна?" -
А поэт всю вселенную зрел.
Жизнь его только тем и грешна:
Он бессонных ночей кавалер,
Что глядел в беспросветную даль
И там видел прекрасный цветок,
А на сердце ложилась печаль -
Промолчать он об этом не мог.
Так явились стихи и Она,
Расцветавшая в темной ночи.
Жизнь поэта фантазий полна,
Но не всяк в том его уличит.
А Она - во плоти? ну и что ж! -
Недоступна, и в том её суть.
Кто-то скажет: "Ее не найдешь -
К ней поэта ведет тайный путь".
А другие: "Так кто же Она?" -
Ветер слабо листвой шелестел.
Но поэт, пусть и выпил вина,
Говорить ничего не хотел.
И остались в неведеньи все:
Кого ж любит печальный король?
А он утром идет по росе,
И несет свою сладкую боль.
Поэт родился из того яблока, которое однажды сорвала Ева. Он тоже искупляет грехи человеческого рода. И вкушая сладкий плод, нередко получает горечь на губах. Но остановиться уже не может, ибо не смогли остановиться его предки.
ВЛЮБЛЕННЫЙ ПОЭТ
Говорили: "Как все - недостойна ",
Мол, грешна, как любой человек.
А поэт принимал все спокойно,
И святил над челом ее - Век.
И пред миром предстала принцесса,
Свет такую еще не видал.
Даже ловкий, прожженный повеса
В ней небесную Леди признал.
Но ее не узнали подруги.
Говорили: "Она - не она!"
А поэт к ней протягивал руки, -
Жизнь поэта немного пьяна.
Он помолится, страждущий, Богу,
И поверьте (и это не вздор),
Что ему поспешит на подмогу
Его музы всевидящий взор.
Но случилось-таки расставанье,
Только - почта и редкий звонок.
Да еще - красота мирозданья,
Что сошла с поэтических строк.
Он - творец, слез и радостей гений,
Ждет письма, продолжая страдать.
А получит и, встав на колени,
Станет подпись в письме целовать.
Как закончится все, я не знаю,
Но "был счастлив однажды поэт".
Его строчки в сердцах расцветают
И цветами глядят ему вслед.
Чем ниже наклоняется человек над стебельком травы, тем больший мир ему открывается.
Шумят золотистые травы,
Деревья пространства открыли.
На праздничный бал для забавы
Мы ветер лесной пригласили.
И тайну поведал всем ветер,
Все слушали, я только вышел.
Тогда я тебя и заметил,
Сошедшую на землю свыше.
Про тайну мне все рассказала
И мне был посредник не нужен.
А тайна великая - в малом.
И я с этим малым стал дружен.
Ты сделала вечность мгновеньем,
Мгновенье тобой расцветало,
С чудесным твоим сотвореньем
Вселенная женщиной стала.
И нежностью полнится сердце.
В нем память о каждой травинке…
Прощаю я взгляд иноверца:
В глазу иноверца - соринка.
Прощаю, и буду молиться
За мир от тебя озаренный.
Быть может, мне все это снится,
И я лишь обычный влюбленный.
Что за любовь, если она окрашена только в один цвет – в цвет страсти? Любовь это и сострадание, и помощь, и просветленный взгляд на мир.
Светлое ты мое чудо,
Голубая ты моя Принцесса,
Милая шалость, причуда,
Тропинка из темного леса.
Вчера заколдованной птицей
Над миром куда-то летела.
И, надо же было случиться,
Устала и на землю села.
И ты появилась на свете,
Как эта тропинка лесная.
Никто бы тебя не заметил,
Да ветер, искрящийся ветер,
Бежал, в лес меня зазывая.
Я с ним добежал до тропинки,
И ты там стояла, Принцесса,
Как легкая, светлая дымка
Среди просветленного леса.
Прелестный мираж, недотрога,
Любовь ты моя неземная,
И чуточку - в небо дорога,
И словно - тропинка лесная.
Голубая ты моя Принцесса,
Сладкое ты мое несчастье,
Легкая дымка средь леса,
Светлая даже в ненастье.
И ты родилась на планете,
Как эта тропинка лесная.
Шумят всюду глупые дети -
И ты среди них, дорогая.
Светлое ты мое чудо,
Голубая ты моя принцесса,
Ты прилетела оттуда:
Из мудрого детского леса.
Ты мой бриллиант светлоокий,
Что сердце найдет и заплачет.
Пусть счастью отмерены сроки,
Но в них оно что-то ведь значит.
Светлое ты моя чудо,
Голубое ты мое пространство
С камешком из изумруда,
Милого непостоянства.
Ты здесь родилась, на планете,
Как эта тропинка лесная.
И ветер, искрящийся ветер
Смеялся, пушинкой играя.
Любовь это отрешенность от себя, перевоплощение, видение любимого человека, умение мыслить и чувствовать его сердцем, его разумом. И тогда женщина – и подруга, и ребенок, дочь, мать, сестра – всё объединяется в одном, как в сказке. Но женщина и есть сказка, даже если сама она об этом лишь догадывается.
СКАЗКА.
Чуть прикрой глаза свои милые,
И раскрой их – так сказкой засветится.
Издали посмотри в цвета дивные,
Кликни сказку, - оно и ответится.
Положи, поверни, - Все в движении.
Видишь, сказка волшебной становится.
Отойди и замри на мгновение, -
Тихо к сказке желания сходятся.
В этой сказке – миры неизвестные,
А цвета – незнакомые, близкие.
А события в ней – все чудесные.
Разве здесь не забрызжет вдруг искрами?
Все недвижно, но как все меняется,
Все таинственнее, все реальнее.
Ну а сказка чуть-чуть улыбается,
Лишь глаза – немного печальные.
Все сбывается, пусть же и сбудется, -
И задумчивой сказка становится.
Если любится, - не разлюбится,
Сказка чистому сердцу раскроется!
Когда женщина, которую мы любим не может нам ответить ответным чувством, то наша любовь, если она любовь, превращает малое в большое. Любовь хочет видеть, если не видеть, то помнить, если не помнить, то ощущать…
Он письма ей писал. Она их не читала.
Он был в нее влюблен. Ей было все равно.
Холодный апельсин, глядящий вглубь бокала.
Не выпито еще сладчайшее вино.
Он письма ей писал. Она их не читала.
Он взор ее ловил. И было всем смешно.
Холодный апельсин упал вблизи бокала.
И расплескал на стол дразнящее вино.
А он в нее влюблен. Щемящий шум вокзала.
И миражей обман реален, как перрон.
Холодный апельсин лежит внутри бокала.
И в горечь пустоты мечтатель погружен.
Он долго дни считал. Она их не считала.
А время шло. И вот он тот перрон.
Надкушен апельсин, вино на дне бокала.
Знакомый силуэт. И сердца сладкий стон.
***
Как женщина прекрасна «вероломством»,
Когда она по звездному чиста.
Я связан с Вами утренним знакомством,
Вы через час – Вечерняя звезда.
А ранним утром, на рассвете
Исчезнете беспечны и легки,
И буду Вам в безадресном конверте,
Поверьте, долго посылать стихи!
Как девушка прекрасна "отрицаньем",
Коль все в ней воплощенье доброты.
Я напугал Вас утренним признаньем,
И Вы ушли сквозь звезды и мосты.
А новым утром, на рассвете
Явился мир. Я Вас узнал!
Художник жил на белом СВЕТЕ,
Он с Вас весь мир нарисовал.
Как девушка прекрасна в светлом "гневе", -
Бескомпромиссна юная душа.
Я знаю, Вы подобны Королеве,
Но в чем я провинился, Госпожа!?
Любовь – недостижимое дно: она мировоззрение, она – поэзия
Любимая, печаль,
И будто все навеки…
И поднимает даль
Свои и наши веки.
Восход горит в тенях,
И зреют в небе гроздья.
В своих Земных сенях
Нас принимает Гостья.
В шелках зеленых стан.
И длинные ресницы.
Незримый ураган
Листает лет страницы.
Пылает лист в губах,
И – красота печали.
В заброшенных углах
Нас ветрами встречали.
Под сенью ворожбы –
От вечности монеты.
Есть гостья красоты,
И красоты приметы.
Звенящий в небе луч
Охвачен ожерельем.
И гроздья длинных туч
Нас угощают зельем.
Мы чуточку грустны,
Сменяя наши маски,
Гадают в травах сны,
Скользят над миром краски.
Зарницы вдалеке
Сверкают денно-ночно,
И гостья на реке
Шелками бродит сочно.
Купается она,
Глядит на отраженья.
Вот сброшены шелка,
Вот – легкие движенья.
Печально светел взор,
Тебя я с Гостьей слышу,
Все тише разговор,
Печаль все выше, выше…
И она – смерть.
На губах твоих
Крови нет.
В волосах твоих
Гаснет свет.
Черный локон
На лоб упал.
Яркий жемчуг
Вдруг ядом стал.
Пальцы гибкие
Вглубь ушли.
Руки нежные –
Две змеи.
Красным пламенем
Входит яд.
Хладным облаком –
Аромат.
И дышать
Невозможно
От губ.
Черный локон,-
Вонзившийся в чуб.
В волосах
Режет светом лицо.
Стан захвачен
Змеями в кольцо.
Ночь глядит
Из раскрытых дверей.
Наливайте
Вина поскорей.
Пусть горит
Боль черна изнутри
Пусть осветит в ночи.
Посмотри.
Как змея,
Извиваясь, скользит.
Как огнем,
Упиваясь, болит.
Стукнет в древо,
В мои глаза.
Срежет молнией
Небеса.
Жар и холод
И поцелуй.
Жалом в сердце.
Огонь раздуй.
Ты вонзись
В пару красных ран.
Пусть в крови
Растет ураган.
В ярких отблесках
Станет темно.
Древо жизни
В крови суждено.
Разорвется
Все небо огнем.
На заре под дождем
Мы умрем.
Плач разрежет
Оковы в ночи
Светлой молнией.
Помолчи.
Жизнь не терпит
Безумства любви.
Одинокое
Утро Земли.
Еще вчера она была рядом. Гляжу на этот стол – ты сидела за ним, на этот стул поставила свою сумочку. И в то же время ты в каком-то ином сейчас пространстве. Два пространства то сливаются в одно, то разрываются. То же самое происходит с моим сознанием и моим сердцем. И я не знаю, плачу я или восторгаюсь, или это всё едино?
В тишине, что легла предо мной,
Вдруг твое проступило лицо
Сквозь загадочный лик городской
И времен золотое кольцо.
Лишь слегка, так ведь это мираж
Тех далеких прекрасных времен.
И несется ночной экипаж
В старый город, где был я влюблен.
В старый город явился я вновь,
Вновь меня подхватил ураган.
В мою память вернулась любовь,
Как реальности сладкий обман.
Тень мелькнула за чьим-то окном,
А в другом уже выключен свет.
Может ты - в мирозданьи ином,
А я здесь твой ищу силуэт,
Где когда-то ты юной была,
И весь мир - твой божественный взор,
Где ты самой счастливою слыла,
И твоим был небесный шатер.
На просторах ночных - тишина,
Звездным далям открыт лик земной.
Ты одна. Ты, конечно, одна,
И, быть может, - немного со мной.
Старый город в дозорах ночных,
Зрит огнями всю бездну времен,
Где ты там затерялась средь них,
Позабыв, что в тебя я влюблен.
Предо мной - эта ночь, тишина
И времен золотое кольцо.
В нем я вижу: стоишь ты одна,
Но с трудом различаю лицо.
А тебя ли я люблю? Может, это мир сконцентрировался в тебе. Но концентрация - как крепкое вино. И уже не все видишь и ноги подкашиваются. Боже, дай трезвому опьянеть, чтобы он просил тебя об отрезвлении!
В темных красках играет вино,
Как в тумане - вдали силуэт.
Я тебя ожидаю давно,
Может – сто, может – тысячу лет.
Золотистый колышется свет
На закате зажженной свечи.
Растворяется твой силуэт
Средь безбрежной, бездонной ночи.
В драгоценностях вся эта ночь,
Лунный жемчуг и звезд серебро.
Помогите любовь превозмочь,
Небо, звезды, вино и перо!
Вечерняя заря смотрит на меня, и вдруг начинается преображение. Когда ты далеко, сердце приближает тебя к глазам и они плачут, потому что ты не становишься ближе. Когда ты рядом, то всё безграничное пространство внутри тебя и я улетаю в них, хотя мы остаемся на месте.
Мне на прощанье золотистый вечер
Бросает светло-желтую зарю.
Давно не ожидаю с Вами встречи,
Зато, как прежде, Вас боготворю.
Любовь моя за Вами вслед умчалась…
Вот улеглась дневная суета, -
И я смотрю сквозь бытия усталость
На свет зари в прошедшие года.
В них вижу сон, тревожащий и ныне -
Богиней в нем представились Вы мне.
И я забыл все радости земные,
Страдая в лучезарной вышине.
Однажды с болью в сердце я заметил,
Наряд богине кто-то подменил.
А день тогда был беспощадно светел, -
Закрыть глаза мне не хватило сил.
И стали встречи горькою отравой,
Я взгляд ловил с надеждой и мольбой,
Но видел только скошенные травы,
Прикрытые опавшею листвой.
Любовь моя за Вами вслед умчалась
На золотистых свадебных конях,
И вот теперь со мною повстречалась
В воспоминанье о минувших днях.
Мне на прощанье золотистый вечер
Бросает светло-желтую зарю,
И словно зажигает в небе свечи,
А я за сон Вас тот благодарю.
***
Не тревожь ты меня, не тревожь,
Из вечерней багряной зари,
Положи на окно медный грош,
Пусть завидуют мне короли.
Напоил я себя не вином,
Просто песню в бокалы налил.
Все забудемся сладостным сном,
Чтобы Бог нам виденья дарил.
Ты, любимая, дверь отвори,
На пороге немного постой,
Луч вечерней зари подари,
Будет он у меня золотой.
В темноте - дорогие глаза,
Вин земных не коснувшийся рот.
Сновиденье, как все чудеса,
За меня поцелуй с них возьмет.
Не тревожь ты меня, не тревожь,
Мой божественный ангел из сна,
На окошке лежит медный грош,
А над ним - золотая Луна.
Напоил я тебя не вином,
Просто ветра в бокалы налил,
Под развернутым звездным шатром
Ненароком свечу потушил.
Как бездонна смятенная ночь,
Как безбрежен в ней звезд океан.
Ты ушла, беспредельности дочь,
Мой мираж, моя боль, мой обман.
Не тревожь ты меня, не тревожь,
Пусть бегут по ручьям феврали,
А мне снится прекрасная ложь,
Что с зарею растает вдали.
Я волшебного выпью вина,
Лунным светом лицо оботру,
Сновиденье на все времена
Я запрячу в росе поутру.
Не тревожь ты меня, не тревожь,
Загорается новый закат.
Отдаю я Луне медный грош,
Не вернуть мне уж радость назад.
Увы, любовь-самоотдача это прекрасно, она придает много сил, но и много расходует и иногда возникает потребность оставить немного сил для себя. И тогда возникает мечта о прекрасной, недоступной физическому миру женщине, которая, несмотря на то, что сама нуждается в помощи, поможет тебе своим соучастием. Это сказка, это космический мираж. Странно, но и этой выдуманной женщине приходится платить, но почему-то мы об этом совершенно не жалеем.
Пылали звезды в космосе далеком,
Холодный ветер мчался среди них.
И марсианка – в одеяньи строгом,
И взор манящий глаз ее больших.
Проникнуть сквозь пучины расстояний
К нам изумленный взор ее сумел.
Холодный ветер странствий и страданий
Песнь сфер в глубинах космоса пропел.
Когда времен неукротимый ветер
Еще шумел для пращуров моих,
Там на далекой от Земли планете
Бежала девочка. День ясен был и тих.
Она бежала, радовалась свету,
Держа пушистый марсианский мяч,
Вдруг полыхнуло небо над планетой,
Послышался ребенка тихий плач.
Познаньем смерти, таинства рожденья,
Как вечный символ гибели миров,
Блести слеза. Смиренно искупленье
Прекрасных марсианских снов.
В глаза мои взглянула марсианка,
Холодный ветер мчался среди звезд,
И выдувал пространства наизнанку,
И шевелил прядь розовых волос.
И вот мы совершенно покидаем себя, превращаясь в нее, чтобы потом выйти, поняв и с новым вдохновением помочь ей и своей любви.
ИЛЛА
Золотистый спадал наземь свет
От высоких небесных светил.
И щемящий вечерний сонет
В нем метался, любил и грустил.
Он грустил о далеких мирах,
На которых еще не бывал.
Он метался в неясных мечтах,
В отраженьях разбитых зеркал.
Он входил в силуэты домов,
В тишину у притихших дверей.
И средь сонма изысканных слов,
Вспоминал и молился о Ней,
Что возникла в мерцаньи ночном
И исчезла, растаяв средь звезд.
А в шумящем саду городском
Еще хватит ему его слез.
Еще хватит надежды своей:
Может снова Она прилетит,
И за столик присядет, на ней
Будет тот же большой аметист.
А вокруг вспыхнет столько свечей!
И – удары бокалов о стол!
В гуле сбивчиво-пьяных речей,
Вдруг запрыгает празднично пол.
Но глядит только темный гранит
Из осколков разбитых зеркал,
А Она - в лоне звездных орбит
Уже входит в сверкающий зал,
Где цветов и вина аромат,
Зеркала в легком танце плывут,
И среди неземных колоннад
Кавалеры Небесные ждут.
Если б мог Он туда долететь,
И о чувствах своих рассказать,
Да на тонкие пальцы смотреть,
И волос ее прядь целовать.
Золотистый упал наземь свет
От высоких небесных светил.
И звучал в нем щемящий сонет,
Рвался к звездам, любил и грустил.
А мечта о чистой, прекрасной женщине – ребенке, которая еще ничем не успела обидеть нас, живет и временно посещает женщину. И хотя, порой, уходит от нее, но она постоянна в себе и верна нашей мечте.
Ее, нареченную Евой,
Все Королевой зовут.
Идет под распахнутым небом,
И только чуть туфельки жмут.
Среди изумрудов, алмазов
Движется легкий свет.
И нет на нее указов,
Суетных мерок – нет!
Пьяница, щеголь, развратник,
Наглая, гордая спесь, -
Дикий отступит ратник,
Ей отдавая честь.
Светится маленький крестик,
Отзвуки горних миров.
Как колыбельные песни
Сонмы небесных хоров.
Гаснут последние блики,
Рассыпалась звездная ночь,
Возле раскрытой в мир книги
Спит мироздания дочь.
Нежно отец погладит
Дочку по волосам,
Книги, альбомы, тетради
В стопки уложит сам.
А в молчаливом рассвете
Легкой походкой идет
Она. Как Россия, как ветер,
И чистое сердце несет.
Книги, помада в сумочке,
Вновь институт и трамвай.
Позже по дальней улочке
Тихо домой зашагает.
А это её мечта, мечта Иллы
Моя любовь – звезда,
Она же и планета,
Населена она
Цветами и зверьми.
Но звери добрые, как кошечки,
Пока их гладят.
Лишь изредка пускают коготки…
Не обвиняйте же любовь мою – планету,
Звезду, которая моим мальчишкам светит.
Они же гости на моей планете.
А тот единственный еще не появился,
Абориген мой и строитель.
Но он появится и звездный дом построит.
И жизнь разумная начнется на планете,
Которая сама себе же светит
В зеркальном отражении небесном.
Но не хочу светить одна своей любовью,
Пусть попытаются свет сделать и другие,
Любовью, жизнью населив свои планеты.
И будем в гости мы летать на космолетах,
И будет мир и дружба в мире звездном.
Когда-нибудь Галактику построим!
И станет золотистою фиалкой
Галактика по форме и по цвету.
И вся Вселенная в цветы преобразится.
Илла, небесная девочка, но когда спускается на Землю, превращается в такую же кошку, как и все женщины.
Как зацепит в душе этой кошкой,
Будешь думать о ней, и ласкать.
И напишешь ей стих. Осторожно! -
Коготками тебя будет рвать.
Твою душу порвет. Ляжет в сердце.
Безмятежно, лениво уснет.
А проснется и лапкою дверцу
Приоткроет и сладко зевнет.
И мяукнув, пойдет на свободу,
Будет долго по воле гулять.
Ты поутру пойдешь на работу,
А работа твоя – Кошку ждать!.
Кошка, Кошка, Ты центр Вселенной!
Ты ее Голоса, ее Свет.
Ты подарок судьбы сокровенный,
Без тебя жить не может поэт.
Ты прошлась. Грациозна походка!
На тебя бы смотреть и смотреть.
Говорить про себя - «Идиотка!»
И желать твои зубки узреть!
А мы всегда бываем правы? Если не перед женщиной, то перед своей любовью? Многого мы хотим от своей любви и от женщины, а она, может, и хотела дать нам сразу все, да мы не заметили. Ну, что ж, будем нести груз страданий на своем сердце.
Пришла в гости любовь ко мне
Совершенно неприметной незнакомкой,
И села в угол, и прижалась к стене,
Как будто устала дорогою долгой.
Любовь сидит в углу, не шевелится.
Ресницы опущены. Мы молчим.
Снежит за окном… На что надеяться?
Зима – словно вечность, и мы сидим.
Любовь поднялась, а я не заметил.
Стояла спиной. Коса распущенная.
Тихонько к двери подошла. Ей ветер ответил.
Распахнута дверь. Уходит. Ушла. Отпущенная…
Но женщина ушла, растаяла навсегда. Хитрая – она обернется другой женщиной и даже ужалит ее. Но пока этого не случилось, наша тоска мечется по небу и взывает на свое сердце эту прекрасную змею.
О, Ваше, женщина, Высочество!
Теперь, когда Вас рядом нет,
Весь мир – Любовь и Одиночество,
И чудится знакомый силуэт.
Он чудится и светлый, и прекрасный.
Вы ж, Госпожа, не знаете, что он
От Вас ко мне приходит ежечасно,
Как будто бы за Вас в меня влюблен.
На миг какой-то перевоплотится,
Повеет осенью, вновь лето зашумит.
Надежда – добрая моя царица,
И мне покажется, что это Вы пришли.
Я перед Вами настежь дверь раскрою,
Обман увидев, вздрогну, загрущу,
Но грусть слегка надеждой успокою,
И снова Вас я в миражах ищу.
Ваш силуэт является неслышно,
Любуясь им, пишу стихи я Вам.
Проносятся часы под звездной крышей,
И новый день нисходит с неба к нам.
О, Ваше женщина, Высочество,
Теперь, когда Вас рядом нет,
Весь мир – Любовь и Одиночество,
Где есть вопрос, но не звучит ответ.
Как бы горько и страшно ни было в этой жизни, есть кто-то: человек или ангел, - кто в самый тяжелый момент жизни чем-то поможет нам, если мы вспомним про него, если наши слезы будут задатками любви к нему и ко всему миру.
Пара глаз разлучена на вечность,
Не поймать ей обоюдный взгляд.
Меж глазами - будто бесконечность,
Они рядом, - и единое творят.
И не глядя друг на друга вовсе,
Вдруг почувствует один из них беду,
Когда в глаз другой несчастьем бросит.
В нем глаза все о себе поймут.
Пара глаз разлуке неподвластна.
Что один не сможет – за него другой.
Помните, любите, жизнь прекрасна,
Как светла любовь, которая
– с тобой.
Ну что же, пора заканчивать этот бред! Бред, за который мы готовы опять и опять всходить на эшафот.
Возвратится весною вдруг поздняя осень,
Заметелит, завьюжит прохладной своею тоской,
Настроенье чуть сникнет, припомнив недавние стужи -
Все ж успело прозреть наступающей ранней весной.
Не наденет мальчишка на голову зимнюю шапку
Заклинаньем тепла и веселых июльских лугов.
Что ж, бывает, допустит природа такую промашку:
Загорится костер, да не хватит сготовленных дров.
Но заметил я вдруг, что приемлема сердцу прохлада,
Так в застолье веселом вдруг женщине нужно всплакнуть.
А потом наступает такая для сердца отрада,
И такое блаженство врывается в женскую грудь!
И в любви так: ты ждешь с нарастающей в сердце надеждой,
Что ликующий свет этот мир для тебя озарит.
Но приходит Она, и холодные сбросит одежды
На горячее сердце, - и будто кинжалом пронзит.
Но весна непременна, хотя и она преходяща,
Незабвенна любовь, проходящая горную цепь.
И гордец подойдет преклонить перед нею колено,
А она вдруг захочет, как вольная птица, взлететь.
Ну а все же мгновенье придет, пусть всего лишь мгновенье,
Осчастливит, одарит Божественной силой любви,
И уйдет, как уходит от нас в некий сказочный мир день
рожденья,
И оставит на сердце прекрасные метки свои.
Да наступит весна! И природа подарит нам светлые мысли,
И воспрянет любовь, и отважно покорное сердце замрет.
И взлетит вдохновенье надеждою в дальние выси,
И взойдем еще раз за Любовь на любви эшафот
С Варламовым (он так и представился) я встретился на Грушинском фестивале в 2004 году, когда пришел в лагерь сызранцев. Так было принято: представляется гость, представляются "аборигены" лагеря. Валентина Юдина (Сызранская поэтесса и композитор, автор и исполнитель авторских песен) исполнила несколько песен на мои стихи. Варламов же, известный Сызранский худолжник (его выставлялись не только в России, но и в других странах – я запомнил Францию) и одновременно поэт-пародист также был среди присутствующих.Пародии Варлдамова - тонкие, ироничные, порою изящно острые, адекватные по остроте содержанию оригинала и прозорливые. Как я понял, многие желают и одновременно опасаются его пародий. Когда Варламов исполнял очередную свою пародию, автор оригинала замолкал и надолго оставался молчаливым. И вот, выслушав Валентину Юдину, Варламов бросает, что хотел бы написать пародии и на мои стихи. Конечно же, я не мог с распростертыми объятиями броситься навстречу неизвестному: оно-то меня видит, а я его нет. Поэтому как-то все откладывал…. Но когда однажды осознал, что мой поэтический "цикл" надолго прервался и нужно ставить, если не точку, то запятую, я со спокойным сердцем мог отослать Варламову всё, что было "под рукой".
Тут я испытал еще и какую-то злость на себя. Наверное, этому способствовало и то обстоятельство, что, проанализировав стихи других поэтов, сам я ни под какой анализ не попал: кому-то стихи мои нравились, другие морщили нос. И всё –без разбора, без комментариев. До каких-то пор мне все это было совершенно безразлично, поскольку собственные стихи были для меня, прежде всего, объектом изучения интуитивных посылок, способом собственного самопознания. И вообще-то писал для себя и "собственной философии", а затем каким-то недоразумением напечатал их. О многих плюсах и минусах я догадывался.
Неудивительно, что на минусы кто-то мог дать критическую заметку, но у нас в Чапаевске это как-то не принято. Ну да я от этого особенно не страдал. Но вот когда самарский "Антон Большой хулиган", все же написав едкие пародии (правда, он от них затем отрекся) на одних чапаевских поэтов и совсем неплохие на других, меня оставил без внимания, я испытал чувство какой-то особой подозрительности к миру, неясное беспокойство, что мир чего-то не договаривает. Было ощущение, что нужно подойти к зеркалу и всмотреться в свое отражение. Может, на самого себя написать критику, чтобы не ощущать на себе зеркального укора? Ну тогда все решили бы, что я сошел с ума. И тут я снова вспомнил про Варламова. Вот так и решил отдать свои стихи ему на "растерзание", зная, что, если растерзает, то по-умному.
Наконец, я получил первую пародию. Нужно признаться, что это тот случай, когда пародия интереснее оригинала – тут уже ничего не поделаешь. И смешно было бы притворяться. Впрочем, наверное, такой и должна быть пародия!
Холодный апельсин
Он письма ей писал. Она их не читала.
Он был в нее влюблен. Ей было все равно.
Холодный апельсин, глядящий вглубь бокала.
Не выпито еще сладчайшее вино.
Он письма ей писал. Она их не читала.
Он взор ее ловил. И было всем смешно.
Холодный апельсин упал вблизи бокала.
И расплескал на стол дразнящее вино.
А он в нее влюблен. Щемящий шум вокзала.
И миражей обман реален, как перрон.
Холодный апельсин лежит внутри бокала.
И в горечь пустоты мечтатель погружен.
Он долго дни считал. Она их не считала.
А время шло. И вот он тот перрон.
Надкушен апельсин, вино на дне бокала.
Знакомый силуэт. И сердца сладкий стон. (Гуреев)
Это простенькое стихотворение с небольшой философией, своего рода - "поэтический натюрморт". Варламов заметил то, чего нет в этом стихотворении, но есть в других стихах; и даже то, чего нет в стихах, но есть в философской прозе, которую я, кстати, ему не отсылал! Значит, - Варламовская проницательность, и ирония, не сразу заметная во всей своей полноте.
ПАРОДИЯ
Холодный апельсин, влюбленный в дно бокала,
Поверил миражу, как это не смешно.
Лишь в горечь пустоты любовь его бросала.
Ему не расплескать крепленое вино.
А время тихо шло, и в тайнах мирозданья
Навечно был сокрыт порядок бытия.
Холодный апельсин скромнее стал в желаньях,
Он писем не читал, жег в пламени огня.
Не верил, что бокал к нему так равнодушен,
Влюбленному тонуть не хочется в вине.
Вокзала смолкнет шум, и мы бокал осушим.
Холодный апельсин пусть греется на дне. (Варламов, Сызрань)
Из письма Валентины Юдиной: "Варламов, просмотрев Ваш материал, написал пародию на "Холодный апельсин". Он хорошо отозвался о Вашей работе, с уважением к Вашей философии".
Понимаю – комплимент. Но вот пародия говорит сама за себя. Ощущаю в ней и иронию, и то самое уважение. Ирония с уважением – это качество хорошего пародиста, равно как и юмориста. Вспоминаю Хазанова.
